На старой-старой флешке нашла старый-старый фанфик по Базе 213. Я тогда только начинала слеш читать. Ностальгия... Пусть теперь здесь валяется.

Название: Без шансов
Фэндом: База 213
Автор: sarga
Пейринг: нет, в том-то и печаль.
Саммари: не все хотят Эрика.


Никиту Щёлокова почти все называют Кит. Я – нет. Красивое имя, зачем сокращать? Помню, пришел он в ангар знакомиться, - его только-только с Седьмой перевели, - лицо такое предвкушающее: мол, поглядим сейчас, как вы языки выворачивать будете. Я-то четыре года на Гекате жил, и произношение у меня поставленное, но Никита этого, разумеется, не знал, так что я успел полюбоваться его разочарованной физиономией. Было весело.
Мы группа технического обеспечения полетов, вся наша жизнь вертится вокруг кораблей и пилотов. Мы их как детей нянчим. Биомеханика – особая область: железо, альтернативный интеллект, человек и его психо-эмоциональная составляющая объединяются, чтобы получить на выходе не просто сочетание элементов – синергию. Целое больше суммы его отдельных частей. Умножаем дважды два и получаем стеариновую свечку. Чтобы добиться этого эффекта, все должно работать идеально. Нашу технику мало понимать, ее надо чувствовать: видеть взаимосвязи, предугадывать возможные конфликты, учитывать каждую мелочь, а самое главное, нужно запомнить раз и навсегда, что каждый корабль – личность. Приходится иной раз и психоаналитиком побыть, а если учесть, что психология у них такая же неевклидова, как геометрия… Тонкая настройка настолько тонка, что зачастую становится непонятно, кто кому делает мозг: ты машине или машина тебе. Впрочем, пока есть результат, какая разница?
Конечно, не мы играем роль первой скрипки. Техники знают от и до начинку машин, отлаживают, готовят к вылетам, штопают после боя, но только пилот придает системе смысл. Взаимодействие корабля и человека – очень сложная материя. Каждая пара индивидуальна и, возможно, сравнивать их некорректно, но все-таки… Конечно, мы не наблюдаем маневров в космосе, только взлет и посадку, но профессионалу этого достаточно, чтобы понять, кто тут ас, а кто погулять вышел. Я сейчас не к тому, что у нас плохие пилоты. На Двести Тринадцатой таких не держат. Но есть, которые просто, а есть, которые просто ух! Так вот: Никита и Крыс – лучшая пара Базы. Я знаю, о чем говорю. Это нужно видеть: отточенность движений, изящная небрежность, естественность и красота, как у птиц. Ребята мне ролик сделали с полетом Крыса: смотрю и млею. Влюбился я в эту пару.
Так вышло, что со Щёлоковым я контактировал чаще остальных техников. Помимо того, что я к ним с Крысом неровно дышал, нарисовалась одна проблема. Они оба яркие, заводные, с юмором, но Крыс гораздо коммуникабельнее, если можно так выразиться. Он работает с любым шифровальщиком и на техников положительно реагирует, а Никита парень, конечно, замечательный, только резкий, как граната в заднице. Не все могут адекватно воспринимать этот ходячий конфликтоген, он в споре своей энергетикой просто сметает. А у меня по жизни принцип: чем меньше обращаешь внимания на чужие закидоны, тем быстрее они проходят. Я у ребят вместо громоотвода был. Вот так у нас с Никитой общение и пошло. Хотя это громко сказано. Привет - пока, иногда, если смена легкая, перекидывались парой слов. О Крысе, конечно, о чем еще? Пилоты – особая каста. Они только со своими тусят, ну, еще с шифровальщиками…
Никита меня зацепил: противоположности притягиваются и всякое такое. Было интересно за ним наблюдать, а недостатки только забавляли. Казалось, да так оно и было, что чужие слова и поступки он постоянно переводит про себя, перекладывает в свою систему координат. И мне хотелось разобраться, что это за система.
Мы неплохо устроились на Базе: тепло, светло, мухи не кусают, занимаемся любимым делом. Если б не было войны… Самое тяжелое в нашей работе – ждать. Провожаешь экипажи на задание и не знаешь, кто вернется, а кто останется где-то там облаком космического мусора. За Никиту я особенно переживал: мастерство и уверенность в собственных силах заставляют рисковать чаще, чем легкомыслие и азарт, а уж с его-то характером… С некоторых пор во время вылетов у меня внутри позади всех мыслей и действий постоянно билось: «Никита, Никита». Почему-то казалось, что, пока я жду его из боя, ничего окончательного не случится. Такое вот суеверие…
Наверное, следовало раньше понять, что Никита значит для меня гораздо больше, чем просто знакомый. Ну, не было у меня в жизни полноценных романов. С парнями вообще: я считал себя вполне гетеро и другой вариант нормы не рассматривал. Да и с девушками все отношения зависали на уровне «друг-с-которым-спишь». Не думал, что способен так нелепо, с размаху влюбиться. И когда до меня, наконец, дошло, я растерялся: а делать-то что? Нужно было придумать какой-нибудь ситуационный подкат, только ситуация никак не складывалась…
А потом я узнал, что Щёлоков запал на Эрика Маерсона. Узнал в тот день, когда Ирвинг Лейт на карачках выполз из Крыса после штатного вылета. О состоянии санотсека мне тоже доложили. Разумеется, два брата-акробата вещали о каких-то мифических неполадках, и я это в протокол занес, вот только веры им у меня не было никакой – уж слишком хорошо они спелись. А теперь угадайте с трех раз: что могли не поделить пилот и шифровальщик? Нет, вариантов, конечно, масса, но я оказался прав.
Эрик Маерсон – лучший шифровальщик сектора, местный секс-символ и просто классный мужик. Они просто не могли друг мимо друга пройти, и, если абстрагироваться, то все правильно, логично… Но как чертовски несправедливо! Шансов не было. И дело не в охуительности Маерсона: при любом раскладе можно что-то придумать, переиграть. Проблема была в Щёлокове. Я за ним не следил, оно само получалось, как будто мне поисковый радар вшили. Чувствовал себя сталкером, но остановиться не мог. Я все видел: как менялось у Никиты лицо при виде Маерсона, как он встреч искал, как ревновал, как пытался Эрика игнорировать, а потом снова срывался. И когда так ясно говорят «да» другому человеку… Знаете, биться головой в бетонную стену очень больно и неэффективно... У Никиты долго не складывалось, он психованный ходил. Я не злорадствовал, была какая-то иррациональная обида за него: я тут, понимаешь, сохну, а кто-то нос воротит.
Надо было жить по-прежнему, не показывать вида. Правда, получалось плохо. Когда они с Маерсоном ушли в разведывательный рейд, меня физически ломало. Ребята спрашивали, что случилось, а я просто на стенки лез. Что-то изнутри меня выворачивало, казалось, еще минута и заору. Это, кажется, называется ревность?.. А потом пришел сигнал бедствия, и Крыс вызвал две бригады медиков. Никита ведь чуть не ушел. Совсем. Если бы Крыс вовремя не притормозил…
После этого Никита отдыхал в госпитале, Крыс – в ремонтном боксе, а у нас наступили горячие деньки. Вкалывали круглые сутки, спали урывками. Одно звено провожаешь, второе встречаешь, третье готовишь – такая вот веселая карусель. Я Никиту не видел – некогда было. Да и что бы я ему сказал? Когда Щёлоков вернулся в строй, я заметил, что он странный, но я не врач и не психолог, чтоб диагнозы ставить. Я мог только взглядом его провожать, когда он по ангару шел.
Две недели беспрерывных боев. Перед последним заданием Никита выглядел как зомби. Я не знаю, как его медики выпустили. Он снова летел с Маерсоном. И снова катастрофа: их подбили, потом была посадка на Эре, плен, возвращение домой. А после – трибунал. Со сканером работал Лейт. Я не хочу сказать, что Ирвинг сволочь, но все, что могло быть истолковано против, было так истолковано. Когда я услышал приговор, у меня челюсти свело от злости. Лучшего пилота Базы ссылали на планету класса С, где тележное колесо – верх технического прогресса. Это была казнь с отсрочкой, он бы там просто свихнулся!
Пришлось обо всем рассказать Крысу. Хорошо, что ребята сделали это без меня. Шок выжигает сознание машины мгновенно. Доля секунды и вместо умного, веселого, общительного существа перед тобой оказывается груда металла, посылающая в эфир бессмысленный набор символов. Я имел дело с убитыми кораблями, но видеть таким Крыса… Это было больно. Щёлоков заходил в ремонтный бокс проститься. Я сказал:
- Никита, тебе туда не надо.
Конечно, он меня не послушал. Он черный оттуда вышел…
Никиту увезли. Крыс сошел с ума. А я не мог помочь ни тому, ни другому. Хотелось выйти в космос без скафандра. Все свободное время я проводил с Крысом, пытался привести его в чувство, но с доступными мне инструментами это было все равно, что делать трепанацию черепа отбойным молотком. А через какое-то время в ремонтный отсек заявился Маерсон. Я не знаю, что он делал – Маерсон сенс, и этим все сказано, - но Крыс начал приходить в себя. А Эрик подал в отставку. Я молился, чтобы это было то, о чем я думаю. Хотя было очень горько, что не я вытащил Крыса, не я увольняюсь, не я лечу на ту гребаную планету, куда сослали Никиту. Что меня там не ждут…
Они вернулись втроем через несколько месяцев. К тому времени мы успели заключить перемирие с Империей и ввязаться в новую войну – теперь уже с Чужими. Эрик своего добился: с Никиты сняли обвинение и вернули в строй. С Крысом пришлось, конечно, повозиться, - такие стрессы бесследно не проходят, - но он быстро вошел в форму. Я рад был, правда, рад, что у них все так закончилось.
Ну, а со мной что? Работать надо, а не херней страдать. Это просто глупость: одиночество, усталость, ненормальная атмосфера, когда две тысячи мужиков запаяны в огромную консервную банку – и больше ничего. Меня переклинило, бывает. Со временем отпустит. Вот я сижу и жду – когда. А какие еще варианты? Я не Маерсон – очаровывать не мой профиль. И Щёлоков не Маерсон – с кем попало трахаться не будет…